barikripke (barikripke) wrote,
barikripke
barikripke

Categories:

Запертые. Восьмая серия ( часть первая)

Серия 8. Квартира 25

               Спящая Серафима походила на женский вариант викинга. Могучей горой она лежала боком на полу рядом с диваном, положив голову с рыжей копной волос на вытянутую  руку. Эта здоровенная рука даже во сне сжимала рукоять кривого ножа. Рядом, чуть повыше, хрипел Виталя.
        Ольга оказалась права. Ему стало хуже. На лице и руках выступили красные полосы и дыхание входило в него со свистом.
                Пока Ольга ушла менять сковороды с темной гадостью, я взял на себя смелость вытащить тетку из сна.  Прежде я наступил на лезвие ножа и только после дотронулся до её плеча. Серафима мгновенно встрепенулось, едва не повалив меня с ног.
- Тихо, тихо, – говорю. – Это я.
               Тетка лишь сонно что-то мычит в ответ, затем садится и вытаскивает из джинсового кармана сигаретку. После закуривает от бензиновой зажигалки и на Виталю смотрит сердечно,  ладонью его горячий лоб трогает.
- Ох, чую не доживет до избавления, – вздыхает Серафима.  – Вот-вот кончится.
- Может и выкарабкается, – говорю. - Тело молодое, борется.
 – Сам-то ты как? – в меня дым выпускает. – Спал хоть или не пришлось?
                  В последней реплике я услышал пошлый намек, вылезший с сигаретной улыбкой.
- Что у тебя за мысли!? – тетку одергиваю. – Не уж то ты думаешь, мы тут трахаться будем, когда вокруг мерзость всякая нас сожрать пытается?
                    Тут в зал Ольга входит с отломанной табуретной ножкой, вокруг которой сверху тряпка намотана.
- Факел, – говорит, – вот для вас заготовила. Там целых два пролета тьма кромешная будет.
- Что со стеной? – Серафима спрашивает.
- Пятно выросло и течь ускоряется  - отвечает Ольга, мне факел передавая. – Сковорода на две минуты быстрее набираться стала. Спешить надо, иначе выдавит нас нечисть на тот свет.
                       Перед выходом Серафима заправилась кружкой крепкого кофе с капелькой ликера, опоясалась крепким ремнем с кожаным футляром для своего кривого ножа, сняла с виниловой стены боевой топорик и напоследок попросила Ольгу помочь ей закрутить прическу туго вверх.
                       Я в это время заполнил все карманы патронами, зарядил ружье, забрал у Витали ножны с мечом и между делом поинтересовался у нашей книжницы, зачем для хулахлопа используется крыса.
- Не обязательно крыса, – объясняет Ольга, помогая Серафиме прическу заколками зафиксировать – Любая не совсем остывшая плоть подойдет. Хулахлоп нужно насытить свежей кровью, иначе он не откроется. Это как смазка для старого замка.
                       В прихожей у самой двери  Ольга зажгла факел в руках у Серафимы. Затем, после  того, как я с прицеленным ружьем кивнул о готовности,  открыла дверь, выпуская нас на лестничную площадку.
                        Я вышел во тьму первым.  Серафима позади  прикрывала меня топором и живым пламенем.
                       Ольга пообещала, что засечет час и если мы не вернемся к этому времени, то пойдет за нами, и пусть все горит синим пламенем.
                       На это нам нечего было возразить. Дверь в крепость грузно закрылась и нас осталось только двое.
                      Под светом факела, пролетом ниже, у шахты мусоропровода белел остов скелета мутанта, который еще не так давно покусал Серафиму.  Крыс на нем уже было, а вот на бетонных ступенях валялось несколько серых трупов, отведавших моей шрапнели во время отхода из двадцать восьмой квартиры.
                       Я спускаюсь первым, опустив ствол ружья к ступеням. Яркое оранжевое пламя факела сгоняет тьму к стенам, делая её еще мрачнее и зловещее. Свет вырезает из мрака лишь небольшой кусок пространства, изрезанного страшными пляшущими тенями. На зеленых обшарпанных стенах проступают скабрезные подъездные надписи шариковой ручкой, на грязных потолочных белилах оголяются черные угольки выгоревших спичек, за подъездным окном краснеет кирпичная кладка не человеческого происхождения.
                     На пути к площадке с мусоропроводом  Серафима велит мне подобрать мертвую крысу на случай хулахлопа.
- А лучше двух, – добавляет она, после того, как я с отвращением подбираю за хвост сорокасантиметровый меховый труп.
                      Обоих крыс я подвязываю хвостами к поясу и двигаюсь дальше. По стенам нас преследуют непропорциональные тени: одна худая – с ружьем , другая толстая – с топором. Я невольно вспоминаю предупреждения Ольги насчет нашей милой тетки.
                     Двенадцать ступеней и мы достигаем площадки с мусоропроводом. Здесь Серафима обходит меня, чтобы наперёд осветить следующий пролет, но тут внезапно факел гаснет.
                    Тьма накидывается внезапно, как быстрая смерть. Я ничего не вижу и чувствую себя так, будто мне выкололи оба глаза. Тьма настолько густая, что мне кажется, она вот-вот начнет проникать в меня.
- Блядство! – ругается Серафима и тут её рука упирается мне в грудь.
- Подержи факел, –  небрежно бросает она. -  Сейчас зажигалку достану.
                   Я хватаю факел и начинаю истерить:
-Как же он погас так? А?
- Откуда мне знать! – отвечает мне тьма взволнованным голосом Серафимы. – Ты не паникуй только, сейчас зажгу.
                  И слышу я, как она шуршит в одеждах своих, что-то там тихо матерится, по карманам шаря.
- Нашла? – нетерпеливо спрашиваю.
- Да подожди ты! – восклицает и тут же – А, вот она где.
                   Я уж радостный факел к ней протягиваю, но во мраке выбиваю зажигалку из её пальцев. Слышится железное бряцание, которое после повторяется еще два раза.
- Ну ты … - в приступе бешенства Серафима не находит подходящего эпитета.
                  По кожаному скрипу её сандалий я понимаю,  что она спускается вниз. С возгласом «прости», я закидываю ружье за спину и в кромешной тьме спускаюсь на две ступеньки следом. Присев внизу напротив Серафимы, я ощупываю голый бетон в поисках драгоценной зажигалки. Наши пальцы сталкиваются, как слепые собаки-ищейки.  Чтобы увеличить зону поисков я спускаюсь на одну ступеньку ниже, а потом еще на одну. В этом странном заброшенном доме пролеты сделаны без перил, поэтому я стараюсь прижиматься к стене, чтобы не свалиться через край.
                    Где-то в середине пролета, опускаясь на очередную ступень, я наступаю пяткой кеды прямо на зажигалку.
                     С возгласом «Нашёл!» я лихо, о бедро, высекаю долгожданную искру.
                     Во тьме, словно самый прекрасный цветок, распускается крошечный огонек.  Появившийся свет мгновенно создает целую вселенную, наполненную существами. Одно из них это я, поднимающий над собой зажигалку с ликованием Прометея.  Другое существо это Серафима с топориком. Она встает с корточек и лицо её пылает румянцем одобрения. А третье существо вырастает прямо над ней. Это мохнатое животное  с огромной, чуть приплюснутой головой, увенчанной острыми ушками. У существа отвратительное розоватое рыло, где вместо носа две влажные хлюпающие дырки, с пастью, полной черных зубов. Поверх плеч за спиной у волосатой твари торчат заостренные сгибы кожаных крыл. Животное разинуло страшную пасть над рыжим вавилоном Серафимы, приняв его очевидно за диковинный улей.
                    По гримасе ужаса на моем лице Серафима понимает, что мы не одни. Я даже не успеваю ей что-то крикнуть. Без лишних слов она разворачивается назад, рассекая воздух индейским орудием. Изящным расширенным лезвием топор всаживается глубоко в лицо темной твари, разрубая уродливую голову чуть ли не надвое. На белую футболку с оттопыренным бюстом брызгает черная кровь. Тварь сразу оседает на колени, удерживаемая лишь топором. Серафима резко отдергивает топор в сторону и двуногое-двурукое существо, шурша крыльями, сваливается через край лестницы.
                     К нашему общему удивлению мы не слышим того звука, который бывает, когда тело сваливается на бетон. Более того, мы вообще не слышим звуковых признаков приземления.
                      Я быстро поджигаю факел в своей руке и света становится в разы больше.  Пламя озаряет ближнюю стену, которая уходит вверх настолько, что её края теряются в колеблющихся черных разводах тьмы. Однако мы не видим  стену напротив, ту стену , что должна быть вдоль соседних пролетов, как не видим самих пролетов и не видим потолка. Вместо них теперь один мрак, слегка отступающий при взмахах факелом.
                        Бетонные ступени лестницы, на которой мы стоим, уходят далеко вверх и вниз. Ступеней намного больше, чем должен вмещать один лестничный пролет.
                       В первые мгновения Серафима в панике решает повернуть назад. Мы взбегаем по ступеням вверх в надежде вернуться к площадке со скелетом мутанта, но вот пролетает двадцать-тридцать ступеней, а площадки все нет. Скоро мы выдыхаемся. Серафима садится прямо на бетон, чтобы передохнуть, привычно вытаскивает из джинсового кармана смятую пачку, закусывает очередную сигарету.  Я снизу протягиваю ей факел, чтобы она прикурила.
- Вот и все, – говорит она, глубоко затягиваясь.
- Что значит «вот и все»?  - её речи меня сразу настораживают.
- Мы в хулахлопе, – Серафима выдыхает мне в лицо дыма и выдает свою безумную улыбку. – Причем в каком-то изощренно-коварном, мать его.
- Откуда ты знаешь?
- Оттуда, – усмехается тетка, –  Посмотри туда, – и она кивает в сторону тьмы, – Не бойся, посмотри.
                      Я протягиваю факел над краем лестницы, за которой шевелится вязкая тьма. Этот мрак, словно живой, послушно отступает от огня, но дальше все равно одна чернота, без оттенков и полутонов. Во всем мире остались только мы вдвоем, бетонная лестница, облезлая бесконечная стена и черная пустота.
- Боже, я ничего вижу,–  говорю я и меня обжигает холодок вдоль позвоночника.
- А что там? – спрашиваю я, кивая во мрак.
- Жопа там беспросветная, – красноречиво объясняет Серафима,  потягивая свою мощную шею в стороны. –  Ты теперь, Алексей, заведи глаза везде, где можно. Эти твари нас теперь пока не сожрут, не успокоятся.
- И куда мы пойдем? – спрашиваю мрачно. – Вверх?  Вниз?
-Тут особой разницы нет.  Но пойдем мы вниз, поскольку так то оно всяко легче. Ты, дружок, пойдешь впереди с ружьем. Факел отдашь мне. Будем смотреть в оба. Стреляй только по необходимости и старайся не промахиваться. Когда-нибудь эта лестница должна кончиться.
                Серафима выбросила горящий бычок в темный космос за краем лестницы, и я несколько секунд заворожено смотрел, как красноватый уголек безнадежно сопротивляется прожорливой ночи.  После я отдал факел, снял со спины ружье, схватил его поудобнее за ложе и двинулся вниз. Серафима сверху позади меня освещала нам путь.
- Ну что, доволен теперь своим приключением? – спрашивает меня  через пять или семь ступенек.
- Чего? – отзываюсь, не улавливая сути вопроса.
- Ну ты же за этим сюда приперся. Хоть и не репортер, а все порода одна. Любопытный ты проныра, я это сразу по твоим глазкам прочла.
- А я думал, ты меня за брата демонского приняла, – напоминаю я своей компаньонше. – Не помнишь уже, как убить хотела?
- А ты не умничай, понаехали тут из столиц и умничают.
- Да не из какой и я не из столицы. Я чуть южнее вас живу.
- А какая разница? Все едино, пижон городской.
- Серафима, ты хочешь просто позлиться? –  оборачиваюсь я с остановкой – Или решила случаем воспользоваться, чтобы избавится от меня?
                   Стоим мы так на ступеньках и смотрим друг другу в глаза и каждый с хитринкой.
- Вижу, тебе эта собака Ольга что- то про меня наплела, – выдает мне Серафима с укором.
- С чего ты взяла? – говорю, а сам как дурак взгляд в сторону на мгновение отвел.
- Вижу, вижу! Ах она зараза, бестолковая девка.
- Ладно успокойся, – говорю. – Никто про тебя ничего не говорил.
           
- Ты мне зубы не заговаривай, – бойко отвечает Серафима – Напоили старую, а сами секретничали на кухне.
- Я спал, – говорю, – Так же крепко, как и ты.
                  Несколько минут мы спускаемся, продолжая легкую перебранку. Со временем я начинаю понимать, что возможно Серафима наезжает на меня специально, чтобы отогнать от себя весь ужас бесконечного мрака по соседству.
                 Но даже с разговорами  тьма, хранящая неизвестность, напрягает меня. Время от времени, чтобы отвлечься, я бросаю взгляды на настенные записи шариковой ручкой – местное творчество тинейджеров или взрослых дебилов.
                 …. «Вова лох», «Атсаси паскуда», «Светка мандавошка», «Ибанатор Федя», «Здесь живет пидар», «Сам пидор»…..
                   Слова появляются одно за другим, извлекаясь из тени факельным пламенем. Надписи кажутся мне лучшими образцами непризнанного литературного жанра. В каждое слово вложена душа нерожденного поэта. Но главное, все эти пошлости полны человеческой жизни, оставшейся где-то за той стороной кирпичных стен. За той стороной хулахлопа.
 - Стой! – вдруг, шипя, одергивает Серафима.       
                   Я замираю, прижимаюсь спиной к стене, и инстинктивно прицеливаюсь в маслянистый мрак. Серафима жмется к стене рядом со мной, слегка опуская факел перед собой.
                   Чуть заметный порыв воздуха вытягивает пламя, колебля длинные тени.
                   Внезапно откуда-то из темных глубин вырывается крылатая тварь точь-в-точь той наружности, которая пыталась откусить Серафиме голову.
                    Тварь, обдав нас взмахом крыльев, быстро взлетает гораздо выше и я, запаздывая с выстрелом, лишь провожаю её взглядом.  Мы все еще стоим без движения, ошарашенные недавним маневром, гадая, куда подевалась  чудовище.  И меньше через две секунды ночное существо, похожее на сильно эволюционировавшую летучую мышь, вдруг пикирует на нас с левой стороны, кровожадно протянув  мускулистые руки.
                      Чувствуя себя вылитым из металла, не дрогнув не единым мускулом, я разворачиваюсь и прицельно жму на курок. Заряд шрапнели сносит огромную мохнатую голову задолго до столкновения.  Кусочки мозга и черепа окропляют стену, а после лениво скользят вниз. На ступеньки, чуть пониже нас, падает обезглавленное хвостатое тело. Оно сваливается со звуком кожаного мешка, набитого потрохами в собственном соку. Тело продолжает дергаться в конвульсиях, черный хвост изгибается в кольца, нервируя нас своей настойчивостью.
- Боже, ну и огромная эта тварь, – вздыхаю я с облегчением, когда опасность уже миновала.
- Я тебе говорила, будь внимателен, а ты на стену пялишься! –  шпыняет меня Серафима. – Неужто не почуял, как холодом подуло? Ты…
                   И тут её тираду на полуслове обрывает детский смех из темной глубины.  Это чистый смех ребенка, подобный журчанию горного ручья. Такой смех бывает у тех детей, которые еще не познали обид и горя. Смех звучит лишь несколько секунд, а потом исчезает.
                  Напуганные до смерти, мы смотрим друг на друга, не решаясь нарушить тишину.
- Откуда это было? – наконец спрашивает Серафима.
                    Медленно и осторожно она подвигается к краю лестницы, протягивает факел в антрацитовую пасть ночи.
- Я не уверен,  – говорю, вставая рядом – Мне кажется снизу…
                   Внезапно смех возвращается, затем исчезает и снова появляется. В этот раз он отчетливее и точно снизу.
- Это там! – выкрикивает Серафима – Ильюша!
                    И она бросается по ступенькам вниз.
- Подожди! – кричу я, кидаясь за ней вдогонку.
                     Большая тяжелая Серафима неожиданно обретает легкость молодой лани. Она перепрыгивает через тело убитой крылатой твари, легко приземляется на свободную ступень и бежит дальше, прыгая через пять, а то и шесть ступеней. Она бежит с факелом, поэтому мне приходится не отставать. И я прыгаю так же через несколько ступеней, уповая лишь на то, чтобы не подвернуть лодыжку. Огромный шар света, который окружает Серафиму и едва не ускользает от меня, уверенно вспарывает мрак, обнажая все новые и новые бетонные ступени вдоль зеленой облупленной стены с бесконечными надписями.
                    Пока мы бежим, детский смех то раздается очень близко, то внезапно отдаляется, словно падает в колодец.  Оглушенный сердцебиением в висках, на бегу, я кричу Серафиме, что это может быть ловушка, что нам нельзя терять голову, но она словно обезумела.
                      Не знаю, сколько еще бы я выдержал этого марафона. К счастью через несколько минут Серафима почти так же внезапно остановилась. Я едва не врезался в её мощную спину.
- Ты совсем спятила? – говорю с одышкой, хватаясь за её здоровое плечо. – Это же развод наверняка. Ты нас обоих погубишь!
-Тшшш! – шипит Серафима и в глазах у неё какой-то шизофренический блеск  – Слышишь? Теперь это  там!
                   И в угольную тьму справа факелом указывает. И подходит к самому краю.
                   Я сразу же стойку с ружьем занял, прикрыть чтоб выстрелом в случае чего свою неразумную напарницу.
- Брось эти игры, Серафима, – говорю, покрываясь испариной. – Нету тут никакого Ильюши. Сама же знаешь, что нету.
                     Но тут сам слышу, как из эбеновых пространств доносится сладкозвучное многоголосье. Чуть погодя во мраке обозначились мерцающие желтые точки, которые беспорядочно двигались между собой. Еще через мгновение точки стремительно выросли в желтых бабочек, не больше обычных крапивниц. Эта была стайка из тридцати или сорока особей и все они в разнобой голосили одно и тоже: «Мы знаем тебя, мы знаем тебя, мы знаем тебя…».
                     В кружении, хаотичным клубком бабочки разом облепляют огромную голову Серафимы. Агрессивные насекомые бьются об её лицо, продолжая долдонить свою песню. Они пытаются проникнуть в глаза, залазят в волосы, несколько исчезают во рту.
                      Бедная тетка закричала, отчего в рот сразу залетела новая охапка желтых паразиток. Она замахала руками, выронила факел и, отступая назад, врезалась в стену, а после сползла на бетонные ступени.
                       Благодарение небесам, факел не свалился в бездну.  Я мигом кинулся к нему, подобрал и стал яростно им размахивать перед Серафимой.
- Пошли прочь твари! – кричу бабочкам .– Оставьте её в покое!
                     Часть голосистых созданий отстала, но некоторые все еще копошились в её волосах, наполовину зарывшись в рыжий вавилон.
- Убери их, убери! -  паникует Серафима, царапая себя по лицу.
                  Мне ничего не оставалось, как дать ей здоровую пощечину, а потом силом её руки от лица убрать.
- Успокойся! – на неё кричу. – Это просто тупые бабочки. Вот и все. Ты меня слышишь?
                    Серафима выплевывает мне на колени несколько желтых трупиков и кивает, мол, слышит.
- Вот и славно, – говорю, - Ты, блин, чуть факел не потеряла.             
                    После поднимаю топор со ступени ( который она тоже обронила) и вручаю ей.
- Ты не можешь просто так дуру гнать, – говорю спокойно так, почти вежливо, - Ты мне нужна, как и я тебе здесь, в этой черной дыре.
                     Серафима до сих пор молчит и мне это не нравится, но приставать к человеку в такой момент со словами это как игра в русскую рулетку. Можешь чего-то не то ляпнуть и нет человека.
И пока я об этом думаю, у Серафимы снова черт в глазах заиграл. Раскрыла она зенки до предела и куда-то поверх моего плеча уставилась.
- Эй, – говорю со страхом. – Ты чего это?
                   Серафима на меня ноль внимания, встает как танк, в сторону меня толкает, и снова своего треклятого Ильушу вслух поминает.
                  Я на бок завалился,  обернулся и вижу там, чуть ниже нас на три-четыре ступеньки, стоит белобрысый малыш лет пяти или шести в голубой пижаме с рисунком желтого дракона на спине. Дракон этот по изогнутым формам точно, как на печати бронзовой, которую Ольге на грудь прижигали.
- Ильюша! – вновь страдальчески скулит Серафима, все ближе к малышу подбираясь.
- Нет, не надо! – пытаюсь её остановить, – Это все обман!
                 Но она не слышит уже.  Руку протянула и почти коснулась дракона то, но тут парнишка обернулся лицом к ней: и рот у него довольный от уха до уха.
- Ильюша! – навзрыд кричит Серафима, чуть на слезу уж срывается, а малыш возьми да и сигани в бездну с распростертыми руками.
                   Серафима рванулась к нему и такой крик пустила, что у меня волосы дыбом встали. Стоит, в общем, на самом краю, воет по-бабьи,  а в ладонях только пуговица от пижамы осталась. Я потихоньку подкрался , её за талию свободной рукой закрутил и к стене назад оттаскиваю.
                   В это самое время зашуршала тьма, ожила. И со стороны верхних ступенек сразу две твари крылатых на нас набросились. Одна мигом мне в плечи вцепилась и давай крылами махать, будто заводная, а вторая Серафиму за вавилоны взяла и резко вниз по ступеням протащила, словно специально разъединяя нас. Я от испуга не сразу понял, что ноги мои от бетона оторвались. Ружье у меня за спиной на лямке, там же меч самурайский, а в руке только факел.
- Серафима! – кричу и факелом наугад тварь над собой луплю.
                  И слышу где-то внизу в темноте  возня, а видеть уже не вижу. Серафима за линию тени утащили и борется она там где-то, в темноте.
                    Секунда, другая и я уже метра на три над ступенями поднялся, а оттого, что огнем в рыло мохнатое бью, животное давай из стороны в сторону вилять. То в стену упрется, то вылетит в саму матку-тьму. Я когда под низом ночь увидел, так чуть сразу дух не испустил. Нет, думаю, не пойдет так. Вытаскиваю свободной рукой нож на поясе и всаживаю почти вслепую в плоть моего похитителя. Чую, лезвие аккурат в мясо вошло и теплая струйка мне на щеки закапала. Тварь отчаяннее крылами захлопала и снова в стену врезалась, а после по ней давай вниз сползать, как подбитая ворона. Плюхнулись мы, в общем, так вдвоем на лестницу. Я от когтей быстро освободился, в два счета глотку мохнатую перерезал и сразу вниз побежал, факелом мрак распугивая.
- Серафима! – кричу. – Серафима!
                   Через двадцать ступеней увидел силуэт сидящий. Вавилоны растрепались, белая майка порвана на плечах, могучая шея исцарапана до крови. Сидит Серафима на ступенях, как богатырь приунывший, а под ногами у неё труп крылатый, изрубленный топором до неузнаваемости.
- Ты как? – за плечи её по-дружески обнимая, рядом сажусь – Господи, думал хана нам уже.
- Наказание это мне, – тяжко вздыхает тетка, топором в трофейном мясе ковыряясь – Грешная я, Леша. Бог свидетель, грешная. Сатана меня изводит.
- Чего ты несешь? – успокоить пытаюсь. – Какие еще грехи? Мы все тут заперты, ты не одна, забыла?
- Ильюшеньку моего сволочи отобрали, когда мне и двадцати не было – рассказывает она, носом шмыгая. Один кулак у неё сжат до белых костяшек,  другой рукой она так же сильно рукоять топора сжимает.  – У меня приступы тогда случались, но я никогда ему плохого не делала. Никогда! Я могла его сама воспитать. Бог свидетель, могла. Так меня разве спросили? Нет!Отобрали и бумажку вручили, что не годная я мать.
- Так это был он…?  - спрашиваю, на малыша намекая.
- Он,–  говорит, взгляда не поднимая – Он это, он, и вот что мне от него осталось.
                   Серафима кулак разжала, а там пуговка белая с четырьмя дырками.
- Вот,-  говорит, – что осталось от моего сынишки.
- Это был не он, – говорю. – Я тебе чем хочешь поклянусь, что не он.
- Не надо мне клясться, – она недовольно руку мою с плеча снимает и тыльной стороной ладони слезу под глазом вытирает. – Я знаю, что он. Я потом все бумажки по новой собрала, года два у меня ушло. Добилась, чтобы вернули, приехала к приемным, а он за пару недель до того умер от пневмонии.  На этом кончилась из меня мать. Одна убийца осталась.
                 Тут она, вздохнув, со злостью топор в свежий труп всаживает.
 – Знаю, рассказала тебе все Ольга о нас, – продолжает говорить. – По глазам то сразу прочла. Убила я мужа своего…убила. И этот крест тоже на мне. Свернула ему шею за столом, как цыпленку. Он же щуплый был, чуть не вдвое легче меня. А там уж пошло поехало. Убивали мы всех, кого демон меткой пометил. Убивали и малых и старых.  Всех, кому лекарство не помогало.  И кровь в этом доме никогда уж не отмыть.
- Прошлое в прошлом, -  помолчав, говорю. – А сейчас жить нужно.
- Жить? – говорит и тут осклабляется своей безумной ухмылкой и глазами ночь вокруг обводит. – Ты натурально веришь, что мы будем жить? В аду мы адовом, Алешенька, и ты сюда наверняка тоже за что-то попал.
- Может я здесь, чтобы вытащить вас? – усмехаюсь. - Ольга вон верит в меня.
- Ольга книжек начиталась, вот и верит в принцев вроде тебя.
- Спасибо за комплимент, – говорю. – А теперь давай дальше идти, пока нас эти крылуны в черноту на утаскали.
                  Для ободрения духа я ей обратно факел вручил. Со светом то оно всяко настроение лучше. Но не успел  я ружье со спины в руки вернуть, как нас справа сырым воздухом обдало. Как будто дыхнуло что-то огромное, таящееся там во мгле. Мы по привычке решили, что опять это твари крылатые атаку готовят.
- Приготовься стрелять, – шепчет Серафима, а сама тоже топор для удара в сторону отводит.
                  Постояли мы так в одиночестве минуту где-то, во тьму всматриваясь. Ничего не увидели и стали спускаться боком осторожно, спиной к стене, лицом к ночи, будто раки какие.       
                 Две ступени пройдем и остановимся, снова вслушиваемся. А дыхание сырое все нас преследует, словно выжидает там хищник некий. От напряжения такого Серафима не выдерживает и с возгласом «Да кто это там!?» подходит к краю лестницы и факел во мрак окунает.
                    Я рядом тоже встал и… увидел.
                    Серая заостренная морда то ли гидры, то ли червя какого. Рыло из четырех мясистых лепестков  составлено, сжатых точно как пальцы над ладонью соединенные. По бокам  вокруг лепестков восемь бивней, острыми концами к нам повернуты. Глаз не видно, да и остальная часть тела в чёрном теряется. Нас разделяет всего то метров пять, если не меньше.
- Боже, – говорю.
- Спокойно, – шепчет Серафим,а – целься в морду и стреляй.
               
             

       
Tags: Запертые, Ник Трейси, триллер, ужасы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments